Вмешивается Косов:

— Это за что же тебе — такая честь? Гляньте на него! Все с ним беседуют! Ты что — персона важная?

— А, иди ты! — отмахивается от него Злотников и с явным удовольствием продолжает прерванный разговор с Полуботком. Нормальный тон и нормальное выражение лица у него уже прошли, и он опять чего-то из себя строит, сообщая нечто невероятное для простых советских смертных: — ну а недозволенные-то места — все смыты.

— Как смыты? — удивляется Полуботок.

— Химикатами… Вижу, что было здесь что-то написано, а что — разобрать не могу. Бывает, что и целые строчки смыты…

Бурханов уже не может усидеть на месте от любопытства:

— Ничего не пойму — какие там у тебя письма?

— Заткнись! — рявкает Злотников. — Не с тобой говорят.

Но тогда в разговор встревает Косов.

— Ну мне-то ты можешь объяснить — какие письма и почему там, в них, всё смыто?

— Тебе — можно. Ты — человек. — Поворачиваясь к старшему по камере, рядовому Кацу, Злотников небрежно бросает: — Ну-ка ты, придурок, встань!

Кац, не понимая, в чём дело, встаёт с табуретки. Злотников придвигает табуретку к себе и кладёт на неё ноги — так ему намного удобнее приступать к повествованию, которого все, а прежде всего он сам, так страстно жаждут. А Кац — тот так и стоит, лишних-то табуреток в камере нету.

Косов говорит:

— Ну, рассказывай!

Злотников кивает на Полуботка:

— Он пусть расскажет. Мы с ним первые два месяца прослужили вместе. Дружили тогда — не разлей водой. Он всю мою историю знает.

Полуботок приступает к рассказу:

— Мать у него много лет назад, когда он ещё маленьким был, сумела выехать за границу.

— Выехать? — в волнении кричит Кац. — Но этого не может быть!