Лето сменилось осенью, а теперь осень медленно уступала место зиме. Поначалу мы едва замечали надвигающийся холод и лишь злобно жаловались на непрестанный дождь, ливший потоками с хмурого неба и превращавший землю в сплошное хлюпающее болото, в котором вязли сапоги. Дождь лил три недели без перерыва. Люди и обмундирование стали приобретать зеленый оттенок. От нас пахло плесенью, за ночь на одежде появлялся белый налет. Нам выдали специальный порошок, которым мы регулярно посыпали себя и снаряжение, однако никакого заметного воздействия он не оказывал.

После дождя пришел холод с первыми ночными заморозками. Носить шинели нам пока что запрещали, но они все равно вряд ли у кого имелись. Их либо теряли в бою, либо выбрасывали летом, когда мы сражались в степи при сорокаградусной жаре. Доставку зимнего обмундирования нам все обещали со дня на день, но оно так и не приходило. Вместо этого прислали подкрепление — полные грузовики резервистов, старых, видимо, неспособных даже пробежать десять метров, или зеленых новобранцев с безбородыми лицами и наивно сияющими глазами. Сражаться в сталинградском аду они прибыли прямо из учебных лагерей, поэтому понятия не имели, что такое война, но были до отказа напичканы пропагандой и исполнены решимости отдать жизнь за бессмысленное дело. Они сразу же бросились в бой, на зияющие жерла русских орудий. С этим бездумным героизмом ничего поделать было нельзя. Их неуместное рвение оказалось для нас неожиданным, мы могли только не принимать в этом участия и слушать, как они умирают в стонах и криках, лежа с оторванными конечностями или повиснув на колючей проволоке, где русские использовали их в качестве мишеней.

Этого самоубийственного безумия оказалось достаточно, чтобы сбить задор с тех немногих, что уцелели.