Пропаганда была отправлена туда, где ей и место, — на свалку; ее место заняла реальность. Они ходили с тусклыми глазами, испуганно втянув голову в плечи, относились к противнику с вполне заслуженным уважением и ставили ценность собственной жизни гораздо выше впечатляющей смерти за Адольфа Гитлера и отечество. Однако эти младенцы с оружием и старики, которых заставили пойти добровольцами на фронт, не жаловались. Те и другие оставались немцами, а скулить немцам не позволяла гордость. Они молча сносили все лишения и продолжали гибнуть в больших количествах.

Нам обещали по дню отпуска за спасение каждых двадцати новобранцев на поле боя, но эта игра была опасной, и, как правило, мы противились искушению. Больше людей погибло, хлюпая по грязи в поисках живых, оскальзываясь на кусках человеческого мяса, спотыкаясь о заплесневелые кости, чем было спасено. Русские следили за этими спасательными операциями и имели расхолаживающую склонность открывать при малейшем звуке ураганный огонь. Из наших таким образом погибло семеро, и впоследствии мы не обращали внимания на соблазны дополнительным отпуском, предоставляя другим, если они хотят, гоняться за миражами.

Кольцо медленно сужалось вокруг Сталинграда, где, по слухам, оказались в ловушке три армии. «Величайшая победа всех времен!» — орала пропагандистская машина, но победа нас больше не интересовала. Нам хотелось только спасти свою шкуру, дожить до конца войны. Только Хайде выказывал какие-то признаки энтузиазма.

— Погодите! — сказал он с фанатическим воодушевлением, которое оставило нас совершенно равнодушными. — После Сталинграда — Москва! Мы возьмем ее, вот увидите!

— На кой черт нам она, — проворчал Порта. — В гробу я видел эту Москву.

Тут мы все были с ним согласны. Хайде представлял собой исключение, и его взгляды были характерны лишь для немногочисленных психов.

Итальянская 8-я армия обратилась к Верховному немецкому командованию с просьбой о привилегии первой войти в Сталинград, и нас всех это вполне устраивало. Хотелось ли этого солдатам, разумеется, другой вопрос, но, что касаемо нашего суждения, макаронники могли забирать себе всю честь и славу. Как ни странно, румыны тоже вмешались и потребовали почетного места. Мы надменно держались в стороне, предоставляя им самим улаживать этот вопрос.