Они доковыляли до Оржицкой околицы. Врач расположенного в школе переполненного госпиталя поспешно сделал перевязку. Он пытливо заглядывал в лицо Павла.

— Вы с первой линии? Ну как там? Прорвемся?

Павел понял, что тревога распространилась и в Оржице, что старому медику хочется услышать хорошие вести. Он солгал.

— Все хорошо. Переправа будет работать.

Врач подхватил его под руку, вывел на крыльцо.

— Спасибо за сообщение. Извините, что приходится выпроваживать. У нас так забито. Право, вам в хате будет лучше.

— И верно, ну их к черту, эти госпитали, — сказал Борис, когда захлопнулась дверь. — Я уж присмотрел квартиру.

Пристанищем Павла в последнюю оржицкую ночь стал брошенный дом. Война негаданно ворвалась в квартирку какого-то агронома или счетовода, хозяева бежали поспешно, набив чемоданы самым ценным. Кажется, дверь только что закрылась за ними. Борис мгновенно осмотрел стол, шкафы...

— Вот черт, еды не оставили. Только картошка да сырая печенка.

Зато в комнате осталась кровать, настоящая кровать. Правда, на ней нет ни одеяла, ни подушек, только потрепанный полосатый матрац. Но кто спрашивает о довоенных излишествах? Кровать тоже негаданная роскошь. Борис схватил Павла в охапку, положил на матрац.

— Вот и отдохнешь. Прямо дома. Ты полежи, а я с жратвой и прочим устрою.

Борис вновь появился уже в сумерках. Окликнул из сеней:

— Павлуша, ты здесь? Спишь?

У Павла к вечеру вновь поднялась температура. Он с трудом выдавил сквозь зубы:

— Нет там чего укрыться?

— Замерз? Сейчас соображу.

Сержант добрался до Павла.

— Ух, и трясет тебя.

— Знобит.

— Ну, согреешься.

Павел почувствовал, как что-то лохматое навалилось на него.

— Что это?

— Тулуп разыскал. Здоровый. Тебе сейчас в самый раз. Грейся, а мы ужин соорудим.