На нем сверкали нашивки. Генерал был в полной парадной форме. Он забыл об этом.

Он кричал бойцам как советский человек советским людям, своей ровне и товарищам. И многие невольно сдерживали шаг. Останавливались. Окапывались рядом с артиллеристами. Павел и Борис залегли в выбоине под холмом.

Дальше все произошло молниеносно. Серые машины с ревом вырвались из леса. Воздух засвистел над головой. Близко, звонко ударили орудия. Ударили еще и еще. Среди машин взлетели лохмы земли. Передняя, подпрыгнув, остановилась, задрав гусеницы. Другая закружилась на месте, как придавленный жук. Снова взлетела земля — там, у танков, и здесь, между бойцами. Черные фигурки выскакивали из подбитых машин, мелькали в дыму, бежали к лесу.

— Стреляй! — крикнул Борис.

Павел рванул затвор, выпустил по танкистам обойму.

Потом сразу стало тихо. Павел приподнялся. На опушке серело восемь недвижных, исковерканных стальных коробок. Из иных валил дым.

Борис с лицом, заляпанным грязью, и сияющими глазами хлопнул Павла по плечу.

— Отбили, а? Отбили! Ты видел: их было штук тридцать.

Почти так же радостно кричал с пригорка не покидавший его генерал.

— Отбили! Молодцы артиллеристы! Отбили.

Из леса катились клубы дыма. Танки пылали, как нефтяные цистерны. Вид разбитых, недавно еще грозных машин наполнял такой радостью, что хотелось вскочить, замахать фуражкой, закричать: «Ура!»

Павел вскочил, ойкнув, опустился опять на землю.

— Что случилось? — обернулся к нему Борис.

— Нога, — Павел закатал брюки, поглядел на мокрый свалявшийся бинт, на подтеки свежей сукровицы, — И чего она не заживает?

Он закусил губу, разорвал пакет, туго затянул рану.

— Тебе надо в госпиталь. Обопрись на меня и пошли.

— К черту госпиталь. Надоело с ним возиться.

— Брось. Пойдем, — сержант обхватил узкие плечи Павла. — Или не можешь? Держись за шею. Держись крепче.