— Куда вы? Тут полно.

Кто-то любопытствовал:

— Еще пригнали? Вас где взяли, ребята?

Наконец, нашли свободный клочок. Земля была вытоптана, жесткая. Какое это имело значение. На нее можно лечь, вытянуть разбитые ноги и уснуть. Но уснуть оказалось трудно. Неясный гул стоял над полем. Рядом отрывисто кашлял врач, вскрикивал спросонья Витька. Во рту было сухо, дыхание жгло горло, одна и та же неотвязная мысль заполняла мозг. Павел попытался повернуться, застонал от боли.

— Вы тоже не спите, — спросил врач, — да, перина неважная. И ужин посредственный.

Старый хирург теперь утешал себя теми же шутками, какими недавно поддерживал бодрость пациентов.

— А я вот на звезды смотрю. Давно их не видел. Все, знаете, некогда было.

Павел глянул на соседа. Мелькнула тень большого мясистого носа, игольчатые отблески на очках. Неожиданно открылось полное зеленоватого мерцания небо, на фоне его за проволокой шевелился маленький, приплюснутый силуэт часового.

Долго молчали. Каждый невесело думал о своем.

— Вот мы и в плену. Вам не страшно? — тихо спросил доктор. — Я до сих пор не совсем верю. Какой-то патологический случай. Я, представьте, ехал в госпиталь и все собирался экспериментировать в области нейрохирургии.

Доктор увлекся. Он начал рассказывать Павлу о тонком искусстве операции мозга, о профессоре Бурденко, о сотнях обреченных на смерть, но спасенных людей. Плавная, как с кафедры, речь оборвалась лающим кашлем. Астма, должно быть, вернула соседу Павла чувство реального. Отдышавшись, он неожиданно заключил:

— Пожалуй, теперь мне, еврею, мало поможет даже нейрохирургия. Как по-вашему, а?

В голосе его слышалась надежда на протест, робкая, немного стыдная для пожилого умного человека.

Плен растянулся в бесконечную череду.