Мальчишкой я часто приезжал в Питер (тогда еще Ленинград) к сестре на каникулы. Отец сестры — первый муж нашей мамы — ушел на Финскую войну прямо со школьной скамьи. А когда началась Великая Отечественная, ему был всего 21 год. Всю блокаду он провел в Ленинграде, где и встретил мою маму. Вскоре после войны они поженились, но всего через полгода после свадьбы он умер от ран. Трагедия, знакомая миллионам семей. А еще через полгода родилась моя сестра. Кстати, первой читательницей этой книги стала именно она — для меня было особенно важно ее мнение. Книга ей понравилась, хотя я ожидал услышать массу критических замечаний, ведь питерцы очень не любят, когда чужаки (особенно иностранцы) пишут об их городе. Тем более о блокаде.
И хотя история, рассказанная Дэвидом Бениоффом, не документальная, атмосфера блокадного города передана очень точно. Я как будто снова возвращаюсь в свое детство, слышу неспешные, почти всегда полушепотом, разговоры о 900 днях стояния Великого Города.
Тимур Бекмамбетов
и если Город падет и уцелеет единственный он будет носить Город в себе по дорогам изгнания он будет Городом
Наконец Шенк решил, будто все понял, и захохотал громче. А потом вдруг серьезно спросил:
— Думаешь, русские — гомосексуалисты?
— Узнаешь в конце войны, — ответил я.
Мой дед ножом убил двух немцев, когда ему еще и восемнадцати не сравнялось. Не помню, чтобы мне кто-нибудь об этом рассказывал. Мне кажется, я знал это всегда. Как, например, знал, что «Янки» на свое поле надевают полоски, а на выезды — серое. Но это знание у меня не от рождения. Кто рассказал мне? Отец — нет, он никогда со мной не секретничал. Мать тоже. Она вообще избегала говорить о неприятном — кровавом, раковом, уродливом.