Да и бабушка вряд ли говорила. Она знала все русские народные сказки, почти без исключения — страшные: волки пожирают детишек, ведьмы сажают в печи. Но при мне бабушка ни разу не заговаривала о войне. И уж совершенно точно не рассказывал сам дед — улыбчивый хранитель самых ранних моих воспоминаний, тихий, черноглазый и щуплый. Он держал меня за руку, когда мы переходили проспекты, сидел в парке на лавочке и читал русскую газету, пока я гонял голубей и терзал веточками муравьев.

Вырос я в двух кварталах от деда с бабкой и виделся с ними почти каждый день. У них была своя маленькая страховая компания. Они работали дома в Бей-Ридже, прямо в комнатах-пеналах. Страховали в основном других русских иммигрантов. Бабушка вечно висела на телефоне — убалтывала клиентов. Перед ней никто не мог устоять. Она их очаровывала или пугала, но так или иначе страховки они покупали. Дед восседал за столом, вел все делопроизводство. Маленьким я сидел у него на коленях, не сводя глаз с обрубка указательного пальца у него на левой руке, округлого и гладкого. Две фаланги деду отсекли так чисто, что казалось, будто он вообще без них родился. Стояло лето, играли «Янки», по радио (папа только на семидесятилетие подарил деду цветной телевизор) передавали матч. Дед так и не избавился от акцента, не ходил на выборы, но стал преданным болельщиком «Янки».

В конце девяностых компании деда с бабкой сделала предложение страховая корпорация. Все говорили, что предложение хорошее, поэтому бабушка запросила вдвое больше. Торговались они, должно быть, люто. Но с моей бабушкой торговаться — только время тратить. В конечном итоге ей дали затребованную сумму, и они с дедом по традиции продали квартиру и переехали во Флориду.

Они купили домик на побережье Мексиканского залива. Это был шедевр с плоской крышей, построенный в 1949-м одним архитектором, который стал бы знаменит, если бы не утонул в том же году. Строгий и величественный дом — сталь и бетон — высился на одиноком утесе над заливом.