Тронул я машину с опушки. Первые сотни метров — будто и нет никого. Тишина. Веду, а руки на рычагах дрожат. Хоть бы ударили скорее. Так до середины поляны, с полкилометра. А потом заколотило по броне. Пулемёты. Веду. И тут тяжёлый удар, как кувалдой… И пошло — разрывы, снег дыбом! Земля, огонь, гарь. «Все! — кричит лейтенант, — назад». Разворачиваюсь — ещё удар. В глазах искры и свет пропал.

Пришёл в себя в воронке. Снег кругом чёрный. Надо мной лейтенант. Рядом башнер, тоже раненый. Рука у меня перебинтована, в крови. Боли не чувствую: мороз режет. Снял лейтенант телогрейку, на меня надел. Сам в одной гимнастёрке. Справа наш танк. Огонь броню лижет. А по танку всё бьют. Потом стихло. Подумали, что мы мёртвые.

А в шесть утра началась наша артподготовка. За ней — атака. Подобрали нас. Вот такая была разведка. Боем. А осколок в лазарете вытащили. Врач мне вручил. «Держи, говорит, лучше в руках, чем в теле». Я его домой привёз. И сейчас в столе лежит.

— Ну вот, — заметил Карнаухов. — Я что говорил, береги осколок, Лёша, для памяти. На войне ещё всего достанется — не одна пуля, не один осколок просвистят мимо, а то ещё и в тебя угодят. И к такой жизни нужно привыкать!

3

Двое суток автовзвод возил продукты: муку для по-левого хлебозавода, свиную тушёнку, прозванную «вторым фронтом», гороховый концентрат — «смерть фашистам» и перловку — «шрапнель». Жили неплохо, ночевали под крышей.

На очередной стоянке в полночь водители уселись за стол вокруг ведра с перловой кашей. Только взялись за ложки, как со скрипом растворилась дверь и над снарядной гильзой завесился язычок пламени. Пахнущий талым снегом ветер ворвался в хату.

Вошедший огляделся и осторожно притворил дверь. Это был тщедушный человечек, одетый в немецкую форму. Шинель была ему велика и длинна, передние полы подоткнуты под широкий потёртый ремень с тусклой алюминиевой бляхой. За узкими плечами горбом торчал ранец, обшитый телячьей шкурой.