Пацан и пацанка, подглядывающие в какую-то известную только им щелку сверху вниз, хихикнули. Мать двоих детей тоже — непроизвольно.

Кирпич натужно посоображал. Исправился. Снял туфель. Подумал и содрал второй носок. Похлопал себя по щекам ладонями.

— Опохмелиться бы, Валюх? — жалобно попросил супругу.

Ага, Валюха. Валентина то есть. Вот и познакомились.

— Перебьешься! — отрезала Валентина.

— Видишь, командир. Совсем меня здесь не жалеют и не любят. А я босой… несчастный… как… Лев Толстой!

— В зеркало глянь, Лев Толстой! — хмуро сказала супруга. — Образина! Нет, ты глянь, глянь! И сам подумай, за что тебя любить! Тем более жалеть!

Кирпич по инерции покорно пошел к трельяжу, повертел перед ним образиной:

— Морда, как морда! Могло быть и хуже!.. Ну, не Лев Толстой, не Лев.

— Верно, не лев. Лев половой гигант и царь зверей! А ты пьешь и спишь…

— Ладно, Алексей. Между прочим, член Президиума Верховного Совета!

— Ты? — Никита еле сдержался, чтобы, в свою очередь, не хихикнуть.

— При чем тут?! Алексей. Толстой. «Буратину» читал?

Никита таки не сдержался. Хи-хи!

— И ты туда же… — со вселенской грустью произнес Кирпич. — Все вы заодно. И она, и они, и теперь ты! — он обвиняюще затыкал пальцем в жену, в пацана с пацанкой, в Никиту. — Если пришел для того, чтобы издеваться над больным человеком, мог бы вообще не приходить.

— Кирпич, я не за тем пришел. Я не издеваться пришел, — Никита взял тон психиатра, успокаивающего тяжелого пациента.

— Да? И чем докажешь?

— Т-то есть?

— Какие у тебя планы на сегодня? — уличил Кирпич. Типа: ага, попался! и сказать тебе нечего!

— Планы?! — тут Никита возмутился. И раздельно, как для тугодумов, произнес по слогам: — Тор-жест-вен-ное собрание и банкет ветеранов дивизии!

— Какой дивизии?

— Нашей! Баграмской!

— А-а-а, точно! Я-то всё думаю, где мы с тобой вместе служили! В мозгах, заклинило.