Все в доме ждали, что будет дальше. Жена и дочь по-прежнему стояли в нерешительности, Сашка украдкой бросал испуганные взгляды на незваного гостя.

Немец тем временем отошел от буржуйки, что-то сказал, вопросительно глядя на Сидорова, и, не дождавшись ответа, стал раздеваться. Он снял шинель, повесил ее на гвоздь, сел на лавку, окинул взором избу, несколько раз повторил: «Гут, гут». Остановил пристальный взгляд на Ольге, улыбнулся, пробормотал что-то по-своему. Матери, не спускавшей глаз с немца, стало не по себе. Потом немец перевел взгляд на хозяйку дома, заметил худенькие ручонки Сашки, охватывающего ее ноги, засмеялся. И опять сжалось сердце матери. Михаил Яковлевич сел на лавку рядом с немцем, достал из кармана кисет, клочок аккуратно сложенной газеты, свернул самокрутку, кивком головы предложил закурить «гостю». Тот сначала вынул зажигалку, дал прикурить хозяину, взял кисет, оторвал дольку газеты, положил на нее щепотку самосаду, неумело свернул папироску, прикурил от протянутой Сидоровым самокрутки. Не успел солдат затянуться, как сразу же закашлялся. С минуту не мог и слова вымолвить.

— Капут, — потряс он дымящейся самокруткой.

Михаил Яковлевич улыбался, с аппетитом затягиваясь.

Солдат с изумлением посмотрел на него, сказал, не переставая кашлять:

— Рус — крепко, фриц — швах.

Понемногу стало ослабевать напряжение, воцарившееся с нежданным визитом человека в немецкой шинели. Несколько успокоилась Юлия Ефремовна. Вышел из своей засады Сашка, и в его глазах было уже больше любопытства, нежели страха.

Михаил Яковлевич решил «прощупать» немца. Спросил:

— Немцы пишут: Москау капут?

Солдат энергично замотал головой.

— Нихт капут, нихт капут Москау!