Раздалась команда, на плаце все замерло. С помощью адъютанта и подоспевшего к нему на помощь командира полка генерал-фельдмаршал забрался на стоящий посреди школьного двора танк, из-под гусеницы которого виднелись дощечки раздавленной будки ученической метеостанции.

«Человек железной воли», как звали его приближенные, сейчас выглядел явно утомленным. Суровое лицо аскета (фельдмаршал не курил и не прикасался к спиртному) словно окаменело. Не шевелился ни один мускул, и только глаза, беспокойные, пронизывающие насквозь, блуждали по шеренгам, казалось намертво вкопанных людей.

— Солдаты! — Властный, резкий голос, словно пулеметной очередью, стегнул по рядам. — Посланцы священной воли фюрера! Вершители вековых задач Великой Германии! Десятый день развивается решающее наступление на Москву. Большевики сломлены! Мы наступаем по всему театру военных действий, от севера до юга. Красные признают это и сами. Вот последняя сводка их командования. — Фельдмаршал нагнулся и взял из рук адъютанта листок. — «Утреннее сообщение Совинформбюро. В течение ночи на 25 ноября войска вели бои с противником на всех фронтах».

Скомканная бумага полетела вниз.

— Победный рев немецких танков слышат Можайск и Клин, Крюково и Истра. Канал, соединяющий Москву с Волгой, перерезан. Осталась последняя ступень к той вершине, с которой германский орел раскинет крылья над всем миром!

Фон Клюге был почитателем наполеоновского полководческого искусства, часто называл себя «немецким Неем» и в речах редко обходился без сравнений, навеянных броскими фразами французского императора и его сподвижников.