— Отцу, что ли, на фронт? — спросил он, закладывая бумагу за борт пилотки.

— Нет. Моего папу уже убили.

Красноармеец закашлялся, словно ему что-то попало в горло.

— Это письмо маме. Только оно без марки.

— Не тужи. Получит твоя мама письмо. Сиротское письмо и без марки дойдёт.

Он хотел уйти, но девочка, осмелев, вцепилась в его рукав. «А как же мы? Что будет с нами?» — с тревогой спрашивали круглые детские глаза.

Боец осторожно высвободил рукав:

— Эх, дочка! Не думай, что по вас душа не болит.

Догнав в поле товарищей, он обернулся. На околице стояла толпа: заплаканные женщины, старик, опёршийся на костыль, белоголовые мальчишки, веснушчатые девчонки.

Скорбно глядя на уходивших, они молчаливо просили: «Возьмите и нас с собой».

Один за другим красноармейцы исчезали во ржи.

Последний раз колыхнулась рожь, и колыхнулась толпа от истошного бабьего вопля:

— Голубчики, милые! Да на кого же вы нас покидаете?

Этот вопль вытолкнул Лару из толпы. Раз наши уходят, и она с ними. Она не останется здесь.

Сперва перед девочкой мелькали ржаные колосья, потом дорога свернула на луг. Он был вихрастый от лохматых рядов нечисто, по-бабьи скошенной травы. Колхоз запаздывал с сенокосом: рабочих рук не хватало.

Ветер с луга пахнул в лицо Ларе, и шаг её замедлился. Девочка остановилась. Сладкий запах вянущих трав напомнил ей бабушку.

Что она писала маме всего полчаса назад? Кого обещала беречь?

«Люди добрые, — скажет бабушка, — зачем мне жить никому не нужной? Не на сына я надеялась, на внучку любимую. И она меня покинула, лапушка моя».

Закусив губы, девочка угрюмо смотрела на большие следы, отпечатавшиеся в дорожной пыли. Потом порывисто нагнулась и погладила их, как что-то живое и дорогое. Это она прощалась.