Она остаётся. Она не бросит бабушку в беде.

А где-то, как будто уже совсем близко, грянула пушка.

Лара вернулась домой только к вечеру. Опять было тихо, но уже никто не верил этой тишине.

Пастух поторопился пригнать стадо. Деревенская улица запахла коровьей шерстью и парным молоком.

Перед дядиным забором стояла, нагнув рогатую голову, рыжая корова. Она точно бодала закрытую калитку, удивляясь тому, что хозяйка не вышла её встречать.

— Тётя Дарья! — с порога крикнула девочка, — Корова с поля пришла. Идите доить.

Никто не ответил Ларе. Тётя Дарья сердито обмахивала передником красное, потное лицо. Дядя Родион, заложив руки за спину, стоял у окна. А в углу, за печкой, слышались жалобные всхлипывания. Это плакала бабушка.

— Что случилось? Кто обидел тебя?

— Выгоняют нас с тобой, лапушка!

— Что? Не выдумывай. Вы просто поругались. И тебе показалось сгоряча.

Девочка подбежала к дяде, хотела заглянуть ему в лицо. Пусть он не ответит, она узнает правду по его глазам. Дядя воровато отвёл глаза в сторону.

— Он не смеет! Мы не на его деньги жили на мамины.

— Кончились наши деньги, и стали мы, лапушка, лишние рты. Вот, говорит, и ступайте. Да куда ж мне с ребёнком из своего дома идти?

— А что в этом доме вашего? — криво усмехнулся дядя Родион. — Один сруб. Крышу и пол я на свои деньги стелил.

— И за этот гнилой сруб, — затараторила тётя Дарья, — мы должны последний кусок от своих детей отымать? Съела нас родня. Начисто съела. Ничего в доме нету — хоть шаром покати.

На столе, прикрытые льняным полотенцем, отпотевали три свежих каравая. К корке одного из них пристал уголёк, похожий на чёрный глаз.

Если бы этот черноглазый каравай мог говорить, он бы сказал тёте Дарье: не лги! И сахар в синеньких пачках сказал бы: не лги! И каждое зёрнышко риса…