В глубине площади на фоне весеннего голубого неба чернели силуэты сожженных домов. Над улицей алели огромные плакаты. Из репродуктора раздавался громкий мужской голос:

— «Вчера, четвертого мая, в шесть часов утра в штабе маршала Монтгомери подписан акт о капитуляции, согласно которому…»

Подгурский сбавил скорость, но, чтобы пробиться сквозь толпу, приходилось все время сигналить. В вышине отчетливо звучали слова диктора:

— «…немецкие воинские соединения в северно-западной Германии, Голландии, Дании… включая военные корабли, находящиеся в этом районе, прекращают огонь и безоговорочно капитулируют. Военные действия будут прекращены в субботу в восемь часов утра».

Толпа у репродуктора молчала. На тротуарах тоже застыли группы людей.

Диктор повысил голос:

— «Настоящий акт является первым шагом к полней и окончательной капитуляции Германии».

Подгурский взглянул на своего спутника.

— Едем! — сказал Щука.

Когда они проезжали мимо здания комитета партии, на котором развевалось красное знамя, часовой у входа, заметив Подгурского, стал делать ему знаки, прося остановиться.

— Едем! Едем! — повторил Щука. — Некогда.

Подгурский жестом дал понять часовому, что очень

спешит. Через минуту они уже выехали из толчеи на поперечную улицу.

— Обратили внимание, с какими лицами люди слушали сообщение?

Щука кивнул.

— Без всякой радости, заметили?

— Слишком долго ждали.

— Вы думаете, только поэтому?

— Конечно, не только, — бросил Щука, не отводя глаз от дороги.

Он посмотрел на часы.

— Минут через десять будем на месте?

— Должны быть. Уже недалеко.

Они ехали снова по пустынным, разрушенным улицам.

— Ну, так что же этот Косецкий? — вернулся Щука к прерванному разговору. — Вы знали его до войны?