— Да. Я два года работал с ним в суде. До самой войны. На редкость честный и порядочный человек. Только что вернулся из лагеря.

— Из Освенцима?

— Нет, из Грос-Розена.

Щука заинтересовался.

— Он был в Грос-Розене?

— Провел там четыре года.

Подгурский вспомнил, что Щука, побывавший за последние несколько лет в разных концентрационных лагерях, сидел и в Грос-Розене.

— Ах да, вы ведь тоже там были?

— Был. Но не до самого конца. Мне удалось бежать во время первой эвакуации. Еще в феврале.

— Вы, наверно, встречали там Косецкого?

Щука задумался.

— Кажется, нет. А каков он из себя?

— Довольно высокий, широкоплечий, волосы темно-русые…

Щука перебрал в памяти знакомые лица.

— Что-то не помню. Судья из Островца?

— Постойте, — перебил его Подгурский. — Понятно, что эта фамилия вам ничего не говорит. Ведь его забрали под другим именем.

— А, вот оно что!

— Но под каким? Я все время помнил. — Он напряг память, но в конце концов, покачав головой, сказал: — Совсем вылетело из головы…

— Его арестовали в Островце?

— Нет, в Варшаве. Он бежал отсюда еще в конце сорокового года. После первого крупного провала.

— Вы вместе работали?

— Первое время. Связь со своими мне удалось установить немного позже.

— Осторожней! — буркнул Щука.

Подгурский засмеялся.

— Не беспокойтесь! Я эту дорогу знаю как свои пять пальцев.

В этой части города мост через реку был взорван, и приходилось делать крюк — ехать по ухабистому проселку, втиснутому в узкую горловину оврага. Худшую дорогу трудно было себе представить. Даже видавший виды джип с трудом одолевал глубокие рытвины.

В одном месте овраг сужался и ветви ольшаника, росшего по склонам, лезли в машину. Подгурский схватил ветку, протянувшуюся над дорогой дальше других, и, сорвав несколько клейких листочков, показал Щуке.