Дежурный смотрел на него какими-то странными, отрешенными глазами.

— Война, нас бомбили, — сказал он тихо, будто по секрету.

Прибежал запыхавшийся мужчина в кителе, надетом на голое тело; оказалось — это начальник райотдела. Самарин доложился и ему, отдал командировочное предписание. Начальник мельком глянул в бумажку и засунул ее в карман гимнастерки. Когда он ее вынет оттуда и вынет ли?

— Как звать?

— Лейтенант Самарин.

— Беги, Самарин, в райком партии, третий дом справа, будешь там за связного от райотдела. А я буду народ созывать.

— Надеть форму? — спросил Самарин.

— Потом...

Никакого «потом» не было. С этого утра начались сумасшедшие дни, счет которым Самарин вскоре потерял. Позже ему вспоминались какие-то клочки событий, непонятно почему застрявшие в памяти, но не всегда он мог уточнить, где это происходило — в том ли маленьком городке, в то ли утро, когда он стал бойцом истребительного отряда, или в местах иных, куда его забрасывало с отрядом, пока они не были окружены и разгромлены немцами на какой-то железнодорожной станции, названия которой Виталий так и не узнал. Но этот первый свой настоящий бой он помнил подробно и отчетливо...

Командир отряда приказал ему и пожилому дядьке в очках — это был Коренастый из поезда — занять с пулеметом позицию возле паровозной водокачки и огнем отрезать выход немцев на железнодорожные пути. Пулемет они установили хорошо — за толстым кирпичным барьером, отсюда вся станция как на ладони. Немцев не было видно, но где-то за вокзальным зданием шла горячая перестрелка. Впереди, немного дальше вокзала, горел товарный состав. Слева сквозь густую зелень садов проглядывали беленые домики, возле одного из них металась на привязи коза. А дом горел высоким бездымным костром. Рельсовый путь, изгибаясь, уходил вдаль, на этом пути стоял черный паровоз. Солнце висело в зените и чувствительно припекало. Когда перестрелка за вокзалом затихала воцарялась такая тишина, что было слышно, как ворчит пламя, пожиравшее товарные вагоны. На всей станции, кроме козы, ни единой живой души.