— Вы говорите чушь! — Самарин даже приподнялся над Карандовым, чтобы лучше видеть его лицо. У них так вот установилось: Карандов к Виталию — на «ты», а он к нему — на «вы». — Знайте! В Москве им не бывать! А Наполеон, тот даже допер до Москвы, а что толку?

— Москву-то он все же взял, и к тому же сжег. Тьфу! — выплюнул травинку Карандов.

— Россия была не та, и русские — не те! — запальчиво продолжал Самарин.

— Те, не те! — раздраженно отозвался Карандов и, подвинувшись к взгорку, посмотрел на дорогу, по которой все еще тащилась колонна пленных, снова лег на спину: — Кажись, у Толстого я читал, как лихо дрались русские с французами. А эти, которых, как скот гонят, тоже, по-твоему, лихо дрались? — Он рассмеялся: — Лихо дрались, пока в плен не сдались.

— Чего не знаю, о том не говорю и вам не советую, — огрызнулся Виталий.

— Да ты вспомни нашего артиллериста! Что он нам говорил?! Лучше смерть, чем фашистский плен. Такая, говорил, святая установка советского человека, а на другой день поднял руки и сам пошел в плен. Смертельно не люблю трепачей, которым все ясно, всех они учат, а самим цена грош медный.

Да, был в начале их скитаний такой прибившийся к ним артиллерист. И действительно, все учил их с Карандовым уму-разуму, а под вечер, увидев расположившихся у дороги на ночлег немцев, ушел к ним. Самарин чуть не выстрелил ему в спину. Карандов не дал, сказал: «Ты — его, а немцы — нас! Кто в выигрыше останется?»

— Видишь, сколько их променяли смерть на плен? — продолжал Карандов. — Плохо им, беднягам, гонят их, как скот, а все же живые...

— Идите сдавайтесь, догоняйте колонну! — рассвирепел Самарин.

— Сам знаю, что делать, — спокойно отозвался Карандов и стал переобуваться, как делал это каждый раз после ночного перехода. Неторопливо перемотал портянки, снова надел сапоги, не вставая пристукнул ногами по земле и сказал: — Ты лучше сам себе ответь: почему немцы сразу же оказались сильнее нас?