— Это еще неизвестно.

— Вот те и на! А что это мы с тобой по родной земле, как мыши, по ночам шмыгаем да все оглядываемся? Я тебе уже говорил: человек я беспартийный, темный и с меня спрос никакой, я на все гляжу просто. Война — драка. За что дерутся немцы? Чтобы подмять под себя Россию и на этом разжиться. А за что дрались эти? — Он кивнул головой на дорогу.

— Наши люди дерутся за Родину! За Родину! — почти выкрикнул Самарин.

— Ты глянь еще раз на дорогу. Вон как они дерутся за твою родину.

Когда, наступила ночь, они пошли дальше, на восток. Всю ночь словом не перекинулись... «Нет, нет, придет час, — решил про себя Самарин, — надо будет разобраться, кто он, этот Карандов, с такими своими мыслями?..»

Но спустя двое суток после этого их спора они в белесой непроглядности начинавшегося рассвета напоролись на немецкого мотоциклиста. То ли заблудился тот на лесной дороге, то ли у него поломалась машина, он стоял у своего набок поваленного мотоцикла, а они вышли из-за поворота в каких-нибудь десяти шагах.

Немец вскинул автомат, прижал его к выпяченному животу, но в это мгновение Карандов выстрелил в него из пистолета. Автомат бесполезно гаркнул короткой очередью, когда немец уже падал.

Карандов взял у немца из сумки шоколад, Самарин забрал документы, и они как можно дальше ушли от этого места и укрылись в густом, непролазном ельнике.

— Спасибо, Борис Евгеньевич, — сказал Самарин, вспомнив на покое еще раз, как там все было на лесной дороге.

— Не за что, — ответил Карандов, грызя шоколад.

— А почему вы выстрелили, а не подняли руки? За что драться решили?

— За жизнь, вот за что. За мою собственную, я ее люблю, а он хотел у меня ее отнять. Тут все ясно.

Вот это «тут» снова подмывало Самарина на спор, но он испытывал сейчас какую-то неловкость перед Карандовым, подарившим ему жизнь. Получалось как с тем артиллеристом — он Карандова учит, воспитывает, а действует-то не он, а Карандов...