— Значит, товарищи по несчастью, — сказал Самарин.

— Не из нашей шестнадцатой? — спросил хриплый,

— Нет. Я из строительного батальона, — ответил Самарин, сам не зная, почему он вдруг зачислил себя в строители. Во всяком случае, правды о себе он пока решил не говорить. Как не говорил полной правды и Карандову.

Летний рассвет скорый. Он начался вместе с птичьим пересвистом и мерным шумом просыпающегося леса. Самарин разглядел окруженцев. Тот, что с хриплым голосом, уже в летах — сорок ему, не меньше. А другой мог быть Виталию ровесником — коренастый парень с удлиненным лицом, несколько отяжеленным выдвинутым вперед подбородком. А у пожилого лицо было простецкое, русское — нос лепехой, серые глаза, густые темно-русые волосы. На обоих — заношенная пехотная одежда рядовых, лица заросшие, грязные. У пожилого на коленях лежал незнакомый Самарину автомат. Заметив, что он смотрит на автомат, пожилой шевельнул им и сказал:

— Личный трофей...

У молодого была винтовка без штыка, он держал ее торчком, зажав между коленями.

В это время явственно донесся далекий артиллерийский гром.

— Неужто фронт уже близко? — спросил пожилой.

— Весь день слышно было, — ответил Самарин.

— Будешь пробиваться?

— Надо...

— Мы тоже... А только тут, близ фронта, немцев густо. Пробьемся?

— Надо... — Самарин отвечал односложно и уклончиво — что-то его неосознанно тревожило. Может, то, с каким любопытством разглядывал его молодой. Или что-то еще...

— Где бороду подправлял? Вроде парикмахерских для окруженцев еще не открыли! — вдруг весело и с каким-то неуловимым акцентом спросил молодой.

Черт его дернул там, у учителя, подкоротить бороду!

— Ночевал в пустой избе, ножницы нашел... — улыбнулся Самарин. — А то вырастет как у Льва Толстого.

— Лев Толстой!.. — рассмеялся молодой.

— А чего это ты говоришь не очень по-русски? — спросил него Самарин.