Много терний было на этом пути! После окончания гимназии я попала в Питер. Шел 1905 год. Я видела, как бился народ за свою свободу, сама участвовала в этой борьбе. Потом — тюрьмы, безработица, голод. Помню, в Петербурге меня посадили в тюрьму за распространение нелегальной литературы. Камера была сырая, темная. Маленькое полукруглое окно высоко, почти под самым потолком. Стульев в камере не было. Один железный табурет, да и тот привинчен к полу, стол — к стене, койка тоже приделана к полу. Как я тосковала без солнца! Научилась высоко прыгать. Хваталась руками за железные прутья решетки и так висела, сколько могла. Руки зябли, немели от холодного железа. Падала на пол. Надзирательница, услышав в камере стук, подходила к двери, заглядывала в глазок. Догадывалась: заключенная смотрела в окно, а это строго запрещали. Надзирательница лишала меня переписки и передач. Огорченная, я говорила себе: «Больше не буду глядеть в окно». Но стоило только лучу проникнуть в камеру, как я уже приникала к решетке…

Не так давно я оставила свою работу в книгоиздательстве, стала художником. На Сельскохозяйственной выставке заработала значительную сумму и решила осуществить свою заветную мечту — писать большие картины. Денег хватит на целый год, а может, и больше. Можно целиком уйти в живопись. Задумала картину о Кирове. Все последнее время она стоит передо мной. Чувствую, внутренне вижу каждую деталь. Мечтаю на полотне запечатлеть мысль Сергея Мироновича: как хочется жить на старой земле, переделанной нами! Переделанной…

Много видела я такой земли, но стоит перед глазами мыс, далеко выдавшийся в большое озеро. Кончается он каменной скалой. Она как маяк на сине-зеленой глади озера. Каменистая подпочва, казалось, ничего не родит, кроме мелкого кустарника. Это так и было прежде. Теперь глазам поверить нельзя — золотое поле ржи опускается с подножия скалы и уходит далеко, бескрайно. Это — «переделанная нами земля». Вот здесь на вершине написать Кирова с его солнечной улыбкой.