— Легко, конечно, не будет: четыреста комсомольцев…

И учиться надо не хуже других. Но я думаю, сил у вас хватит! Если надо — помогу. Договорились? Вечером явитесь на бюро.

Выхожу из дивизионного красного уголка. Мне и хорошо и плохо. От волнения сухо во рту. Правильно ли, что согласился? А если бы не согласился? Значит, побоялся бы?

После бюро возвращаюсь в расположение батареи. Звучит сигнал отбоя. Мои товарищи, уставшие за день, уже спят. В лагере тихо. Слышно только, как кричит ночная птица и звенит в овраге родник.

Говорю дневальному:

— Отойду на минутку к буфету.

«Буфетом» мы называем родник. Он всего в ста шагах. В нем самая вкусная вода, самая чистая, самая холодная.

Там, где родник выходит из земли, сделана запруда.

Наклоняюсь к маленькому озерцу и пью с ладоней. А озерцо блестит, посеребренное лунным светом.

Расскажите, товарищ майор…

И снова осень, снова зима…

О лагере, о ночных походах, о кострах, над которыми шипели наши солдатские котелки, можно только вспоминать.

…Над нами звезды. Рядом пляшет пламя костра, а мы поем:

Не забыть нам годы боевые И привалы у Днепра. Завивался в кольца голубые Дым махорки у костра.

Поем мы эту песню, и у нас такое чувство, словно мы сами когда-то в далекие годы седлали боевых коней в приднепровских степях и ходили в лихие атаки.

К концу срока лагерь нам надоедает, хочется скорее в Москву, домой…

А сейчас при одном только напоминании о лагере мы немедленно переносимся туда, в Кувшинки.

Но за окнами метет метель, и холодный ветер раскачивает фонарные шары.

Снова Ласточкина требует назвать сто немецких слов.

А Комаров не устает повторять, что математика — увлекательнее романов Дюма.