— Килограммов тридцать-сорок…

— Ого, это уже мешок из-под картошки! И таких мешочков у вас…

— Всего пять.

— Курский! — кричит Доронин. — Брось этот идиотский разговор.

— Почему идиотский? Все-таки, может, пустим? Откликнемся? Проявим чуткость?

В голосе Курского звучат всегдашние озорные нотки.

— Пусть залезают, шоколадкой угостят, — поддерживает Курского Тучков.

Наши попутчики, не ожидая, когда окончится разговор, тащат мешки.

Вагоны вздрагивают, эшелон без свистков и предупреждений отходит от платформы.

Утром просыпаемся — стоим в открытом поле. Стоим, наверное, давно. Паровоз даже не пыхтит.

В вагон влезает Курский.

— Товарищи, наш бронепоезд на запасном пути. «Бронепоезду» суждено стоять очень долго: мы уступаем дорогу всем составам, которые идут на Запад. Они идут один за другим через каждые несколько минут. В приоткрытые двери вагонов видны люди в дубленых полушубках. Это сибирские стрелки.

— Вот дадут прикурить фрицу! — уверенно произносит Тучков.

— Наверняка, — подает голос один из наших попутчиков.

Мы как-то забыли о тех, кого пустили в свой вагон, а теперь поворачиваем головы в их сторону.

— Вы от какой организации выступаете? — любознательно спрашивает Курский толстого усатого мужчину в бурках и полупальто.

— Едем, как и вы…

— Ха-ха! Многовато вам на дорогу шоколаду дали. Вы научные работники? Или из филармонии?

Усатый и его спутники молчат.

— Молчите? — не успокаивается Курский. — Тогда значит, шахматисты…

— А я видел, как они на прошлой станции торговали этим шоколадом, — говорит Тучков. — Прямо на перроне.

— Почему же им не торговать? Сами недоедают… Худеют.

По вагону ползет едкий смешок.

На следующей станции «шахматисты» выходят на перрон. Курский задвигает за ними дверь… За стенкой вагона раздается голос толстяка: