Она приходит постепенно, медленно, не торопясь. Где-то в южных районах страны зацветают сады, где-то люди уже выходят на поля. А здесь только редкая, скупая капель. Только чуть-чуть отсыревают тротуары.

На солнце порою вроде бы и пригревает, но отойдите в сторонку, и вы почувствуете порывы неласкового холодного ветра.

Это еще не весна. Надо подождать.

Весна долго набирает силы, терпеливо копит их.

Если выйти на высокий обрывистый берег Ишима, можно увидеть степь и далекий-далекий горизонт. В степи река делает большую петлю — излучину.

Зимою река спит. Просыпается она только к маю. Но, проснувшись, немедленно заявляет о себе бурным, неукротимым половодьем. Излучины не видно, кругом — штормящее, седое от барашков море. И высокие берега становятся совсем не высокими: так поднимается вода.

Плещется Ишим, крутит воронки, кидает на берег огромные тяжелые льдины.

На земле лежит белый-пребелый кусок льда. Его греет солнце. И вдруг — музыка: лед начинает звенеть. В воздухе слышится тонкое, хрустальное «динь-динь-динь…».

Лед распадается на кристаллы. Кристаллы крупные, длинные и все такой точной правильной формы, словно их специально изготовил многоопытный мастер-гранилыцик.

«Динь-динь-динь…»

Весна пришла.

— Ребята, вы когда-нибудь видели такое чудо? — спрашивает Курский, поднимая ледяной кристалл.

— Нет, не видели. На Москве-реке этого не бывает. Ишим неистовствует, и нам очень сродни его настроение.

Мы сидим под обрывом, до которого вода еще не дошла, и жжем тетради. Надоевшие нам тетради. Теперь они не нужны. Школа окончена раньше срока.

Высоко вымахивают языки огня. Ветер рассеивает вокруг бумажный пепел, подхватывает целые горящие листы.

По узенькой тропинке к нам спускается майор Кременецкий:

— Что вы тут, черти-корнеты, творите?

Голос у него нестрогий, даже добрый.

— Да вот с тетрадками расправляемся, товарищ майор.