Это говорит тот Доронин, который в спецшколе советовал Курскому: «Ты зубри немецкий, а математику спишешь у меня…»

Судя по этому, с детством мы действительно расстались.

Кондратюк шипит:

— Не грубите мне. Доложу лейтенанту.

— А я сам ему доложу, — невозмутимо отвечает Доронин.

— Он с вами говорить не будет.

После занятий Доронина вызывает командир взвода лейтенант Мефодиев.

— Почему грубите младшим командирам?

— Товарищ лейтенант, я… — начинает Доронин.

— Молчите. И не оправдывайтесь.

— Я…

— Молчите. И два наряда вне очереди!

Доронин медленно поворачивается.

— Не так! Повернитесь, как положено, — командует лейтенант.

Потом мы успокаиваем Доронина:

— Не огорчайся.

— А я и не огорчаюсь, — говорит он с деланным равнодушием. Мне что — два наряда это трудно? Если бы Кондратюк попросил, я бы ему помог. А так нахально лезть…

— Ну хватит! Не все люди ангелы.

Курский улыбается, ободряюще подмигивает:

— Что ты — нежный цветок? Майская роза?

Нет, мы не розы. Случайная обида нас не повергнет в отчаяние. И настроение не испортится. Даже если по дороге встретится старший лейтенант Дроздов.

Дроздов — строгий ревнитель порядка, его олицетворение. Он всегда прямой и стройный, от него исходит медногуталиновое сияние: каждая пуговица на его шинели искрится, пряжка ремня пускает солнечные зайчики, сапоги блестят. А кругом вода, грязь и глина… Как он умудряется не запачкаться — не понятно. От него и пылинки, наверно, сами отлетают. Никаких дисциплин, кроме строевой, Дроздов не преподает. Про него, как дошло до нас, один офицер сказал:

— Коля Дроздов в артиллерии не гений. Он и глазомерную с трудом рубает…

Глазомерная подготовка данных для артиллерийской стрельбы — самый простейший вид расчетов. Азы. Арифметика. Но совершенствованием ее Дроздов, видимо, не очень озабочен: у него есть своя стихия.