Вот оно как… Голова закружилась… От виражей… А ему-то казалось…

В ту тихую августовскую ночь Алексей Пушкарев долго не мог заснуть. Какое-то необъяснимое новое чувство волновало его и куда-то звало, звало… Но что может быть заманчивее неба, что может быть прекраснее самого полета! Он летает, он уже познал силу крыльев и силу духа в этой бездонной небесной синеве! Разве есть на белом свете такое, что могло хотя бы приблизительно сравниться с этим чудом!

Вспомнил Пушкарев, как в детстве его заворожил лес. Не мог на него наглядеться. Вершины сосен вонзаются в голубое безбрежие неба, солнце золотит настоянный на хвое душистый воздух, а в прореженные кроны сочится синева далеких высот. Вот бы подняться над лесным царством, посмотреть: а что же там, за синей далью?

Когда же его мечта стала явью, когда он, сын лесника, поднялся над землей, его целиком захватило и околдовало пьянящее чувство скорости. Быстрота движения все в нем перевернула, сделала его другим. Уже хочется изведать не только пределы скорости, но и дальности и высоты. Но есть ли они, эти пределы, если сами стихии, в которых пребываешь, беспредельны? Тут с человеком происходит невероятное: вдруг пробуждаются спящие в нем самом чувства, и он, удивляясь и радуясь, каждый раз как бы заново открывает самого себя. Не потому ли Пушкарев ждал каждый полет как какого-то чуда и благоговейно воспринимал всякую его новизну?

Вот опять что-то неожиданно взбудоражило его. Алексею трудно было усидеть в своей курсантской обители. Его безудержно влекло в тот степной, цветущий, как оазис, поселок, на который с воздуха уже не мог наглядеться. Он считал великой несправедливостью, что на его полетной карте этот видный ориентир обозначен лишь крошечной точкой и даже в стороне от дорог, которые, если приглядеться, тянутся к нему со всех четырех сторон света.

Приходил вечер, и Алексей спешил туда, где сходились эти дороги и тропы. Раз он не застал Марину. Девушки встретили его многозначительными улыбками: