«А чего еще было ожидать? – с грустью думал Маст. – На что рассчитывать? Везет, как всегда: в день, когда япошки напали на Оаху, угодил в караул вестовым».

Маст стоял под крыльцом, наблюдал за налетом, и в душу ему заползала тяжелая, горькая тоска. Ощущение того, что даже самая долгая жизнь коротка и в конце ее – уход, смерть, тлен, по пути же человеку нечего ждать, кроме разочарований и горечи, кроме вранья и ненависти всех, кто тебя окружает. Может быть, то, что он, окончив среднюю школу, служит в роте остолопов, способствовало такому настроению.

Считая ниже своего достоинства бежать вместе с остальными, хотя холодок пробирал его, Маст сложил губы в презрительную усмешку, вышел из-под крыльца и молодцом зашагал по двору, с пистолетом на бедре. Дважды, пока он шел, над двором пролетали штурмовики, брызгая огнем; пули взрывали в дерне двойную пыльную борозду и с визгом рикошетировали от кирпича, но Маст, хотя и чувствовал, как у него подергиваются мышцы на спине, не позволил себе побежать и даже прибавить шагу. В третьем батальоне из-под крыльца ему сердито, возмущенно закричал какой-то офицер:

– Ты что, дубина? Давай отсюда! С ума сошел? Бегом! Марш! Приказываю!

Маст повернул голову, посмотрел на него, но не остановился и не ускорил шага. И вдруг все его возбуждение выхлестнуло наружу, как кровь из раны.

– Пошел ты! – радостно гаркнул он, потому что сейчас даже офицер ничего не мог ему сделать.

Тут с ревом и треском выскочил еще один самолет, и глаза у Маста сами собой часто замигали, словно этим он мог защититься. Самолет пропал – был и нет его – за казармой. Странным образом чувство собственника, сознание, что пистолет при нем, на боку, придавали Масту храбрости. Ужасно не хотелось его сдавать. Не то что винтовка. Это другое дело. Правительство, чтоб ему пусто было, должно выдавать солдату и винтовку и пистолет. Давали же раньше. В кавалерии.