Когда Маст поднялся в штаб, там был содом. Бегали офицеры, налетали друг на друга, сталкивались. У всех были ошарашенные, бессмысленные, взволнованные лица, как у солдат в роте Маста, как – он ощущал это – у него самого; и вновь ему пришло в голову, что история творится у него на глазах.

Наконец от полковника вышел адъютант, и Маст отрапортовал ему о своем прибытии.

– Что? А-а-а, – пробормотал немолодой лейтенант, тоже обалделый и замотанный. – Ладно, сидите тут. Можете понадобиться. Отнести донесение или что-нибудь еще.

Он убежал. Маст сел в сторонке. Ничего себе занятие, когда бомбят Гавайи. Снаружи с ревом проносились японские штурмовики, стреляя из пулеметов. Внутри бегали старшие офицеры и налетали друг на друга. А Маст сидел.

Только через несколько часов после налета адъютант вспомнил про Маста и отпустил его обратно в роту. Он тут больше не нужен. За это время его несколько раз посылали к разным батальонным и ротным командирам с приказом полковника выступать, да два раза адъютант гонял его в автоколонну, узнать, почему не выходят грузовики, – только и всего.

Маст плелся обратно через двор, где уже кипела деятельность. Мало того, что он просидел весь налет, теперь его сняли с караула, отправили в роту, и он должен сдать пистолет; Маст только об одном мог думать: если японцы высаживаются (или уже высадились), какой прекрасной защитой был бы ему пистолет. Особенно от офицеров, от их самурайских сабель, про которые он столько читал. Когда остальные трое придут из караула, пистолеты им всем сразу надо сдать. Он мрачно пнул кусок дерна, вырванный японской очередью.

Однако едва он вернулся в расположение роты, кто-то из недовольных солдат, грузивших полевую кухню, первым делом сказал ему, что остальные трое караульных из роты остаются здесь. Всему внутреннему караулу, за исключением вестового, то есть, конечно, его, Маста, приказано оставаться на посту, пока не пришлют смену.