— Данке… Данке… Данке шён… — бесконечно повторяет она.

Потом начинает что-то шептать. Андрей наклонил голову, слушает и время от времени быстро переспрашивает ее.

Попробуй пойми, когда они говорят так быстро! Я при допросах понимал слово-другое, а сейчас — ну ни в зуб ногой!

А Андрей чувствует себя совершенно уверенно. Он смеется и поворачивается к нам.

— Она спрашивает, не из Бреслау ли я, там у нее родственники, произношение-то у меня польским отдает. То-то мне преподавательница немецкого языка говорила, что у меня слишком мягкое произношение.

Старуху забыли или нарочно бросили бежавшие отсюда родственники. В поселке осталось еще несколько жителей. Пугливо косясь на пистолет, который лейтенант Рагозин так и не вложил в кобуру, она ведет нас куда-то. При этом старается держаться поближе к Андрею.

На ее зов из различных закоулков выходят на улицу человек двенадцать. Один неуклюже спрыгнул с чердака, другой вылез из погреба. Опрос их дает немного. Все эти люди более чем пожилые, самому молодому далеко за пятьдесят, все насмерть запуганы, считают, что они чудом избежали смерти два дня назад, когда через деревню прошли наши части. А теперь, увидев нас, они решили, что окончательно прощаются с жизнью, — еле шевелят языками от ужаса.

Куда ушли наши, жители, конечно, толком не могут сказать. Видели лишь, что войска двигались по двум дорогам, выходящим из поселка на юг и на запад. Может, нарочно путают? Вряд ли. Немцы жалобно глядят на нас, хором говорят что-то сбивчивое и невразумительное. Потом замолкают, и древний старец, у которого серебряный пух на голове колышется даже без ветра, просит снисхождения к его возрасту, просит не вешать его.