— Ты и не мог воспользоваться этим случаем, — «успокоил» его капитан. — Потому что я расценил бы твой уход, как дезертирство. Со всеми вытекающими последствиями…

Арзамасцев нервно рассмеялся и, переждав разрыв очередного снаряда, врезавшегося в чашеобразный валун метрах в десяти от танка, резко ответил:

— А кто тебе сказал, капитан, что я служу у тебя? В твоем подразделении? Мы с тобой всего лишь попутчики. Вместе бежали из лагеря — вот и все. Так ведь мало ли кто с кем в паре убегает. Поэтому ты мне не указ. Особенно сейчас, когда мы, считай, на своей территории. Вернусь в часть, доложусь, как положено, — и тогда вот окажусь во власти своих командиров, пусть командуют мною.

— Ты служишь не у меня, я это помню. Но служишь ты все-таки в армии, ефрейтор, — об этом я тоже никогда не забывал. И тебе не советую.

Арзамасцев вновь рассмеялся. Коротко, нервно.

— Сегодня же вечером уйду на тот берег, понял? С меня хватит. Я убежал из плена, чтобы вернуться в часть, а не для того, чтобы мытарствовать по вражеским тылам. Мытарствовать только потому, что тебе, лейтенанту, капитану, или кто ты там на самом деле, так нравится. Тебе лишь бы рисковать. Ты, как игрок, который не способен остановиться, пока не проиграется вчистую. Можешь взять меня под арест, если хочешь помешать моему уходу.

— Нет, ареста не последует.

— Тогда прикажи кому-нибудь подкараулить меня на берегу, чтобы подстрелить, когда стану уходить по льду.

Беркут удивленно взглянул на него, выполз из-под передка танка, посмотрел на оранжевый предбуранный диск солнца, зависшего над серым печальным горизонтом, словно это от него, от небесного светила, зависело сейчас, прекратится наконец огненный смерч боя или нет, — но, заслышав вытье мины, опять нырнул под спасительную громаду стали.

— Божественно размышляешь, ефрейтор, божественно. Я бы и сам с удовольствием ушел с тобой.

— Что же мешает? — оживился Арзамасцев, понимая, что возможность уйти отсюда вместе с капитаном — лучшее, что способна послать ему судьба.