— Многое мешает, тем более что…

— Да ни черта нам теперь не может помешать! — прервал его ефрейтор. — Сколько могли, мы продержались. Приказ выполнили. Когда наши начнут наступать, — неизвестно. Пока что немцы теснят их, а не наоборот. Вот и скомандуй, чтобы теперь каждый решал сам за себя: кто желает, пусть пробивается к своим, кто нет — пусть остаются здесь или уходят в плавни, в лес, да куда им заблагорассудится.

— Я действительно ушел бы с тобой, — продолжил свою мысль капитан. — Однако уйти, когда вокруг столько врагов… И появилась такая чудная возможность сдерживать и бить их… Нет, это было бы не по-солдатски. Я бы ушел с тобой, Арзамасцев, ей-богу, ушел бы. Но… долг не велит.

— Брось: «долг». У тебя-то какой долг? Ты свое за полную роту отвоевал. Если не за батальон. Я могу подтвердить это.

— Ничего ты не понял, Арзамасцев, — задумчиво проговорил Андрей. — Сражаться здесь, или оставлять врагу такой плацдарм, — классический плацдарм, овладеть которым будет потом адски трудно, — для меня это действительно вопрос долга. И чести. Прежде всего, офицерской чести.

— О, боже. Опять та же молитва: «долг», «честь»! Кому нужны твои долг и честь, если завтра твое тело бросят в полынью, потому что похоронить поленятся. Ах да, забыл, ты ведь офицер. Отец, дед, прадед… И вообще весь ты из офицерского рода… А у меня в роду все мужики солеварами были.

— Кем-кем? — не понял Андрей.

— Солеварами. Соль добывали. Обычную, кухонную. На озерце возле Каспия.

— С представителем этого ремесленнического цеха встречаться мне еще не приходилось, — появился в глазах Беркута неподдельный мальчишеский интерес. — Ну-ну, еще немного о солеварах…

— Да о них и рассказывать особо нечего. Все вокруг в соли, сами просолены с головы до пят, и вся жизнь наша соленовато-горькая. Из меня, вон, до сих пор соль килограммами выходит.