Софья Петровна вздохнула и устало опустилась на стул. Лицо ее за зиму еще более осунулось, уголки когда-то яркого рта опустились, у глаз тонкой сетью легли морщинки. Печать безысходной тоски лежала и на лице Савелия Ивановича. Вяло пожав майору руку, он пригласил его присесть, предложил папиросу, с видимым усилием задал несколько ничего не значащих вопросов и угрюмо замолчал, погруженный в свои невеселые мысли.

Появление майора Мехеды с новой силой воскресило в его памяти образ дочери. Вот кружится она, радостная, возбужденная, по комнате, расправляя складки нового платьица; черные косички залетают то вперед, то назад, и вплетенные в них банты мелькают у оживленного личика девочки, словно две большие порхающие бабочки… До сих пор он не мог вспомнить подробности той минуты, когда прозвучал выстрел. В памяти сохранилась только лента и тонкая алая струйка на ней, только неподвижность и странная тяжесть холодеющего тельца.

Стараясь казаться спокойным, Косачев отвернулся к окну.

Выждав, пока он немного успокоится, Мехеда предложил:

— Может быть, выйдем пройдемся?

Косачев молча встал и направился к выходу.

Весеннее солнце уже прогрело почву, и земля покрылась мягкой зеленью муравы. Зацветали сады. На посаженных вдоль улицы тополях разворачивались первые клейкие листочки. Это радостное пробуждение жизни так не вязалось с тем, о чем думали и Косачев и Мехеда. Некоторое время оба они молчали.

Здесь, на улице, Мехеда еще отчетливее приметил, как изменился за зиму председатель сельсовета. Он шел сгорбившись, понуро опустив голову, тяжело передвигая ноги. Чувство щемящей жалости к этому убитому горем человеку укором отдалось в сердце майора. Нет, он найдет убийцу Лиды, во что бы то ни стало найдет, какие бы трудности перед ним ни стояли, сколько бы времени это ни потребовало!

— Если не ошибаюсь, Савелий Иванович, — начал Мехеда издалека, — вы коренной здешний житель? Здесь и родились?