Левин посмотрел вверх, но ничего не увидел, кроме серых туч и разрывов – круглых и аккуратных. Потом вдруг завыл пикирующий бомбардировщик, и еще четыре бомбы с отвратительным свистом упали в залив. Левин прижался к стене. Фуражка с него слетела.

"Наверное, опять трубы лопнули и комнату залило водой, – с тоской подумал он, – теперь поставят насос и будут качать".

В госпитале он сделал замечание военврачу Баркану. Замечание было очень вежливое, но взъерошенный Баркан сразу насупился и ответил в том смысле, что он уже далеко не мальчик и в нотациях не нуждается. У них вообще были трудные отношения, и Левина это огорчало. В сущности, Баркан был недурным врачом, но совершенно не умел подчиняться. И опыт у него был за плечами немалый, и школа недурная, но самонадеянность и замкнутость Баркана не давали Левину возможности сблизиться с ним. А теперь он совсем надулся.

"Наверное, Шеремет насплетничал, что я отказался сдать ему госпиталь, – подумал Левин. – Конечно, это обидно, а все-таки я не мог. Э, к черту!"

Но когда в ординаторскую пришла Варварушкина, Левин пожаловался ей сам на себя.

– Слушайте, Баркан обижен, – сказал он. – И справедливо обижен. Шеремет, наверное, сболтнул ему насчет моего отъезда в Москву – помните ту историю? Но я же, честное слово, не мог. Вы меня понимаете? Белых – это одно, а Баркан – это другое. И все-таки я в чем-то виноват. Он неправ, но я начальник и многое зависит от меня, многое, если не все. Иногда дерните меня за локоть, если я слишком раскричусь, будьте так добры, Ольга Ивановна. И как вбить в мою голову, что Баркан – обидчивый человек? Он служил в таком городе, где считался непререкаемым авторитетом, а тут некто Левин его учит. Надо же быть хоть немножко психологом.

И, встретив Баркана через час в коридоре, заговорил с ним весело, как ни в чем не бывало. Но Баркан на шутку не ответил, втянул квадратную голову в плечи и сказал, что ему некогда.