На другой день, под вечер, в кэруце, запряженной пегой лошадью, в Сэлчиешти прибыл Матей Кырну. Лицо у него было мрачным и сердитым.

Он остановился напротив дома Григоре и долго, не сходя с кэруцы, рассматривал двор через ограду. Потом спустился на землю, сунул под мышку кнут, открыл ворота и вошел во двор. Ближе к дому он замедлил шаг, продолжая осматриваться. На пороге появилась Рада. Улыбаясь, она медленно завязывала на шее платок.

— Здравствуй, братец. Каким ветром к нам? — спросила она мягким голосом.

— Скажи им, пусть выйдут, сестрица, — произнес Матей, не ответив на приветствие и не поднимая глаз от земли. Он явно был не в духе.

Женщина немного смутилась, но продолжала улыбаться, потом повернулась, вошла в дом и вернулась вместе с Григоре. Муж Рады протянул Матею руку.

— Здравствуй! Заходи в дом, выпьем по рюмочке. — Потом бросил жене: — Что уставилась? Принеси быстро чего-нибудь!

— Я хочу, Григоре, сначала увидеть их, а то я ищу их с вечера… Не войду в дом, пока не унижу их!

Рада мигом вернулась с бутылкой цуйки и двумя рюмками. Поставила их на перила крыльца и снова скрылась внутри дома. Она была возбуждена, преисполнена важности. Григоре налил и протянул рюмку Матею, приглашая:

— Выпей, Матей, на трезвую голову такие дела не решишь. В добрый час!.. Да одумайся же ты, ведь дело идет к свадьбе, а не к похоронам. Ты небось приустал с дороги-то…

Матей взял рюмку, переложил кнут в левую руку, выпил одним духом. Откашлялся, вытер рот обратной стороной ладони. Он вроде немного успокоился.

— Скажи им — пусть выйдут!

На пороге в некотором замешательстве появились Никулае и Думитру. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать рассерженному Матею. Поздоровались. Позади них всхлипывали две сестры — они хорошо знали нрав отца и боялись показаться ему на глаза.