Когда все было готово, селяне собрались вокруг колодца в кружок, ожидая священника.

— Смотрите, какой важный, — говорили люди, — хочет, чтобы люди его ждали.

— Да, да, целый день из-за него потеряем, хоть бы сбавил плату за службу.

— Сколько он у тебя затребовал, Ионицэ? Все столько же, видишь? Что поделаешь?

— Грешно говорить так, люди, ведь у него свои тяготы. Церковь надо починить…

— Какие там, к черту, господи, прости меня, у него тяготы.

— Тсс! Помолчите, люди, идет! — И тут же: — Целую ручку, отец, целую ручку…

Поп отслужил молебен и освятил воду, помянув и Георгицэ.

Никулае тоже пришел. Марица его позвала — ведь они были большими друзьями с ее сыном, Георгицэ.

— Никулае, родненький, ты брось соли в колодец после того, как кончит поп, и помоги мне достать воды, чтобы наполнить кружки, — попросила она.

Марица принесла около двух десятков разукрашенных глиняных кружек, расставила их на зеленой траве и смотрела на них, задумавшись о своем. После службы Никулае, согласно обычаю, бросил в колодец соли из глиняной миски, затем взял новую, дубовую, обитую железом бадью и опустил ее в холодную воду. Извлек бадью и осторожно, чтобы не пролить на землю, разлил воду в кружки.

Священник подал знак, что можно пить, и люди по очереди подходили, поднимали с земли кружку, молча пили вкусную воду. В глазах у каждого застыла скорбь, и, хотя никто не говорил утешающих слов, все сочувствовали Марице и Ионицэ. Потом люди разошлись, держа в руках кружки с водой. У колодца остался один только Никулае. Он сел на край канавы у шоссе, словно в траншею, с наполненной наполовину кружкой с водой. Он думал о Георгицэ и невольно вспомнил о давней морозной ночи, когда они вдвоем сторожили колодец на перекрестке дорог накануне крещения.