Воздух, который он вдохнул, был влажным и сырым.

Спустившийся с вершин, проникший меж скал, над пропастями, меж игл елей, он был резок и пьянящ. По перрону, мокрому от недавно прошедшего дождя, сновали солдаты и лошади. Рога тяжелого оружия пыталась погрузиться в их состав. На задней платформе сержант, размахивая фонарем, ругался, жестикулировал. Солдаты кряхтели, втаскивая в вагоны 81-миллиметровые минометы. Никулае ударил в нос и другой столь знакомый запах — запах мокрой кожи, лошадиной сбруи, непросохшей одежды.

— Послушай, ты! — кричал на перроне чернявый, вспотевший сержант неуклюжему солдату, который рядом с ним держал под уздцы нескольких нервно всхрапывающих лошадей. — Ты слепой, что ли? Куда, мать твою, ты хочешь погрузить лошадей со 120-миллиметровых?!

— Ну куда же еще? В поезд, — недоумевал солдат. — Я думал, что…

— В поезд, в душу твою… Ты не видишь, что ли, что только один вагон пустой, или у тебя куриная слепота! Ты думаешь, здесь, как на базаре, каждый делает, что ему вздумается?

— Ну а почему нам не дали вагоны? Что, я, что ли, виноват, госп'сержант, ведь не оставлять же лошадей!

— Ты не виноват, да? Бегом к господину лейтенанту, он в голове поезда, и доложи! Допер? — цыкнул сержант.

— А что докладывать, госп'сержант? — спросил солдат, с которого градом катил пот.

— Доложи, что у тебя ума меньше, чем у мерина… Скажи, что у вас нет вагона, чтобы грузить кляч со 120-миллиметровых! Вот что доложи!

— Понял, я пошел. Пусть Костан посмотрит за лошадьми, скажите вы ему, меня он не послушается…