Тот, кого назвали Костаном, схватил узды лошадей, от крупов которых валил пар, и бросил на неуклюжего солдата многозначительный взгляд.

— Кто тебе разрешил распоряжаться у нас, у 120-миллиметровых, Пэкураре? — прибежал, крича на ходу, другой сержант. — Зачем беспокоить господина лейтенанта?

— Слышали? Ты что, с ума спятил, Иоан? Не видишь, что мои лошади останутся здесь, на станции?

— Что ты на нас накидываешься? — пытался успокоить другой сержант. — И придержи язык, а то господин лейтенант тебе покажет…

Солдаты остановились и, улыбаясь, подталкивая друг друга локтями, слушали, как ругаются сержанты.

— Эй вы, что смеетесь?! — набросился на них тот, кого назвали Пэкураре. — Что? Мы еще не тронулись, а вам уже в голову ударило! Ладно, у вас еще будет время посмеяться, когда столкнетесь носом к носу с гитлеровцами. Испытаете на своей шкуре. Скоро, скоро! Это вам не шуточки, посмотрю я, как вы тогда будете скалить зубы! Что стоите, давайте грузите, а то поезд тронется, а мы останемся, завязнув задом в болоте.

Никулае наблюдал за этой сценой с мудростью человека, уже познавшего все тяготы войны. Он думал о том, что все эти только что призванные молодые парни вскоре впервые встретятся лицом к лицу со смертью. То были ребята из призыва тысяча девятьсот сорок четвертого года.

На перроне суматоха усилилась — офицеры, сержанты, курьеры, лошади со всяким скарбом. Один из солдат отделился от остальных, подошел к вагону, откуда и наблюдал за происходящим Никулае. В его руке мерцал огонек сигареты, которую солдат старался скрыть в ладони и прикрывал пальцами, когда подносил ее к губам, чтобы затянуться. Никулае спросил его:

— Солдат, до фронта далеко еще?

— Не знаю, госп'сержант! Черт его знает! — ответил тот в замешательстве и растворился в темноте.

Думитру сидел в своем углу с закрытыми глазами, погрузившись в воспоминания.