Тогда он, младший лейтенант Думитру Андрей, получил приказ выкатить два орудия и вести огонь прямой наводкой вдоль улицы, которая вела к зданию, где находился немецкий штаб. Это была единственная возможность принудить немцев сдаться. Но все надо было делать быстро… Никулае, наблюдатель батареи, уже приблизился к дому и докладывал о ситуации по телефону. Последовала команда открыть огонь. Первые два снаряда разорвали тишину августовской ночи, светлой от царившей на небе луны. Один из них перебил гусеницы одного из «тигров». Второй танк, однако, попытался выйти из окружения, пройти по рядам стрелков, залегших в канавах, на кладбище. Но в воротах и его настиг снаряд. Танк вздрогнул, заскрежетав железом, потом замер. Затем снаряды обрушились на стены здания, неся смерть его защитникам.

Немцы больше не стреляли и наконец решили сдаться. Думитру с группой артиллеристов подошел к воротам штаба. Каково же было его удивление, когда в группе немецких офицеров он увидел Ганса. И Ганс его увидел. Он отделился от своих и с горькой улыбкой подошел к Думитру. Форма у него была вычищена и выглажена, в левой руке он держал перчатки и пристально смотрел на румынского младшего лейтенанта. Разоружившие гитлеровцев румынские солдаты смотрели, как он, хромая — осколок ранил ему колено, — подходил к младшему лейтенанту. Подойдя на расстояние двух шагов, немецкий офицер остановился, размеренными движениями отстегнул кобуру с пистолетом и стилет и протянул их Думитру.

— Итак, кончилось, господин Андрей, — произнес он, смотря ему прямо в глаза с прежней горькой улыбкой на лице.

— Кажется, кончилось, Ганс! Или, может, закончился только еще один акт все той же трагедии…

К удивлению окружающих Думитру солдат, лицо гитлеровского лейтенанта вдруг просветлело.

— Я, Думитру, подозревал…

Ганс Кнехт будто сбросил с себя тяжесть; его лицо выражало смирение и успокоение. Думитру никак не мог найти подходящих слов.