— Ганс, не знаю, поймешь ли ты меня, но я предпочел бы, чтобы мы никогда не были солдатами…

— И я, — ответил Ганс. — До свидания!

Думитру сделал неопределенный жест рукой. Ганс отошел и влился в строй пленных, которых конвоировали румынские солдаты.

Впервые в ту ночь Думитру почувствовал, как прохлада окружает его, проникает под одежду, заставляя поеживаться. Где-то совсем рядом звук колоколов пронзил ночную тишь…

Никулае закрыл окно и сел на свое место. Ему хотелось бы заснуть — ночь тянулась мучительно медленно, — но сон не приходил. Посмотрел на Думитру и понял, что его друг и командир тоже борется с бессонницей — интересно, о чем тот думает?..

Потом он погрузился в свои воспоминания. Уж не оказал ли на него воздействие рассказ младшего лейтенанта?.. Вот, перепрыгивая через заборы, он подобрался на расстояние сотен двух шагов до немецкого штаба, осторожно таща за собой телефонный кабель, стараясь не зацепить его за доски, за ветки деревьев, еще за что-нибудь. Ему надо было подождать, пока оба орудия не будут установлены в конце улицы для стрельбы прямой наводкой. Он поискал глазами наиболее удобное место для наблюдения — чтобы сам мог бы видеть все, оставаясь при этом невидимым. Такое место сержант нашел на чердаке барака из еловых досок, куда хозяин свалил разный инструмент, металлический и деревянный, кадки, пустые банки и бутылки, вещи, не очень нужные в хозяйстве, но которые, кто знает, могут пригодиться когда-нибудь… Осторожно ступил на старый матрас, под ногами сухо зашелестела солома, медленно оторвал концом штыка две доски, чтобы расширить сектор обзора. Он довольно отчетливо видел двухэтажное здание штаба. Окна на втором этаже были выбиты и оттого похожи на глаза незрячего, стены изрешечены пулями. Видел он и темные силуэты двух танков. Их двигатели были запущены, гусеницы в нерешительности скрежетали по мощеному двору. Все в напряжении ожидали. Даже воздух будто слегка дрожал.