Звукорежиссер поставил проигрываться очередную запись и спустился с чайником за водичкой, ну а тут и появился курсант Ворошилов.

Меня тем временем, продолжали нещадно эксплуатировать. Только закончился вальс, и я собирался слинять и найти своих. Однако мне даже шага влево сделать не дали. Прямо сверху на парадку мне напялили красную широченную рубаху, подпоясали кушаком.

— Э да вы, что творите, я же не ваш, — заорал я костюмершам, споро одевавшим очередного танцора.

— На сценууу, — заорала на меня хореографичка в спортивном костюме и попыталась дать пендаля для ускорения.

Пришлось снова выскочить и плясать какой-то народный танец, присвистывать притопывать и пройтись вприсядку. На этот раз повезло. Музыка внезапно прекратилась, и знакомый голос на весь зал произнес:

— Гы прикольно, что это за фигня? Ааа микрофон! О Андрюха ты что там, на сцене делаешь?

Танцевальная группа остановилась, танцоры стали недоуменно пялится друг на друга.

— Я хачу быть с тобооой, я тааак хочу быть с тобой в комнате с белым потолком с правом на надеждууу, — заголосил Эдик в микрофон.

Вялая публика в зале немного оживилась и начала аплодировать. Под шумок мне удалось смыться со сцены и проскочить мимо узурпаторши хореографички.

Ворошилов понял, что он сделал, что-то нехорошее и начал нажимать все кнопки на пульте. На весь зал раздался писк, вой и какая-то адская какофония. Эдик от греха подальше выпрыгнул из кабинки звукорежиссера и успел благополучно скрыться с места преступления. Вова Степной сидел в гримерке и боялся высунуться наружу, опасаясь, что его снова заставят идти на сцену и что-нибудь отплясывать.