— Денег нет ни гроша, а подвернется случай немного подзаработать, так ты ни в какую. Я обещал помочь в одном деле Маковским со второго этажа, если тебя это так уж интересует.

— И это меня интересует, и в связи с этим еще многое другое.

Отец набил трубку мелко нарубленными стеблями табака и неторопливо раскурил. Это означало, что он собирается говорить долго и хочет, чтоб его внимательно слушали. В мягких туфлях, отец неторопливо ходил взад и вперед по плюшевой дорожке с пушистыми фиолетовыми цветами на черном фоне. Вдоль стен стояла полированная мебель, помнившая лучшие времена, столик красного дерева, где помещался когда-то радиоприемник, приносящий каждый вечер мелодию русской речи, которую отец любил, как свою родную. Он шагал мимо темного и пустого книжного шкафа, откуда книги вылетали в свет, словно почтовые голуби, неся весть о конце зажиточной жизни. Сперва отец продал те, которые были ему не очень дороги. Потом в один прекрасный день продал все и дома как больной, скупился на слова, избегал разговоров. Юрек знал, что отец не продал теперь уже ненужного шкафа лишь потому, что после него осталось бы на выцветших обоях темное четырехугольное пятно, навевающее грустные воспоминания.

— Мой дорогой, война сейчас в самом разгаре. Судя по силе немецкого натиска на восток, она продлится еще долго. Я слишком наивно оценил силы СССР. Я верил страстно, как, пожалуй, верили только первые христиане, что немецкие штыки ударят в стальную стену и Германия будет разгромлена. В том, что война должна начаться, я не сомневался. Теперь, я знаю, Германию ждет страшное поражение, но на это понадобится время… Продавать вещи нет смысла, да, откровенно говоря, и продавать уже нечего. Я начал работу в своей фирме. Буду работать на них. Как? — это уж мое дело…

Юрек вспомнил, что на домах в том районе, где они жили, да и по всему городу, чьи-то руки рисовали черепаху — «трудись без поспешности».