С деньгами дома было плохо. Месяц назад отец по неслыханно низкой цене продал последние в доме ручные часы. Есть было нечего.

Юрек отыскал в углу двора сына дворника Метека, договорился с ним и побежал наверх, чтобы переодеться. Он буркнул отцу: «Здравствуй», — достал из шкафа плечики, на которых висел его старый костюм, и начал переодеваться.

— И куда же ты, сокол, направляешь свой смелый полет? Вижу я, не ради прекрасного пола, о нелюбезный сын мой, стены дома сего покидаешь, ибо облачаешься в грубые одежды, лик твой затмевающие.

Во время этой тирады отец постукивал трубкой о подоконник, стараясь выбить из нее остатки присохшего табака.

По сравнению с довоенным временем он очень изменился. Сначала он все худел. Потерял присущую главе дома солидность, даже казался помолодевшим. А теперь высох и скорчился, словно ветка в огне. Кожа на скулах была по-прежнему розовой и производила обманчивое впечатление здорового румянца. На самом деле это давнишние сибирские морозы навсегда оставили свой след на лице молоденького тогда социал-демократа, осужденного на ссылку за «принадлежность».

— Ты куда собрался? — Глаза отца из-под очков в упор смотрели на Юрека.

— Есть у меня одно дело, я как раз договорился с Метеком. Немножко подзаработаю… На бочках.

— На каких бочках?

— Ну… с патокой.

— Что еще за патока, черт побери?

— Откуда я знаю… патока… самогон из нее гонят… в общем, что-то в этом роде.

— Слушай-ка ты, рыцарь черного рынка, говори прямо, с кем ты свои дела делаешь и что это за дела. А заодно я дам тебе совет: не юли, ты знаешь, я поумней тебя, меня провести трудно.

Он говорил сердито. Потом, повернувшись спиной к Юреку и глядя в окно, добавил, отчеканивая каждое слово:

— Вчера от тебя несло водкой. А это уже дело серьезное.

Юрек перестал пыжиться, уселся на диван, однако, все еще пытаясь продемонстрировать свою самостоятельность, стал натягивать рабочие брюки.