И когда-нибудь, загадал я, мне тоже дадут полететь на такой машине. И я посмотрю на Землю. Быть может, тогда вспомню и этот свой полёт — ведь не смогу же я помнить это ощущение каждый день: не может быть в простой человеческой голове таких мыслей.

И вот я уже видел, как именно оно будет: я уезжаю в Москву учиться, голодаю в общежитии института, потом изучаю станки на каком-то заводе. А потом мы с маленьким, умным и злым человеком, у которого короткая шея и круглые щеки, смотрим в чертёж. Мы строим машины, летаем над казахскими степями в самолётах, сбрасывая что-то на парашютах, ругаемся с министрами и смотрим, наконец, в бинокли, как длинная белая штука, отталкиваясь огнём от бетона, уходит вверх.

Я вижу, как, запертый с ещё двумя парнями в душной и тесной коробке, я пролетаю над Землёй, кричу что-то людям внизу по радио, вожусь с приборами, не уставая поглядывать в круглое окошко на цветной шарик.

Но это всё впереди. Надо выбраться из ямы. Надо начать жить. Надо, чтобы кончилась война. За это стоит бороться.

Снова вижу залитый скупым лунным светом двор, чернеющий неровный квадрат своей могилы и себя на дне. Вижу, как я замер, слушая разговор проходящих рядом немцев. Вижу, как выползаю из ямы, перебираюсь в соседний двор, прячусь в мусорном ящике. Встречаю кота Билли Бонса, который бежит ко мне, долго мяукает, но всё же исчезает за забором по своим делам. Иду к реке, но от усталости падаю в кусты и сплю до темноты. Добираюсь до реки, переплываю на другой берег. Знаками прошу воды в деревне. Противостолбнячный укол, медсанбат. Мама, которая разыскала меня в госпитале и которая уже не выпустит меня из тыла.

Она сидит у больничной кровати, я лежу с перебинтованной шеей. Я парю над нами обоими, заглядываю в тетрадь на столике: «Феоктистов К. П. 1926 г. р. Огнестр. ранение шеи».

Я возвращаюсь к своему телу, ныряю в смерчик и за несколько секунд до пробуждения успеваю поменять кое-что в прошлом: теперь я буду помнить, как брат принёс домой какую-то книгу. Мельком вижу обложку: «Я. Перельман. Межплане…». Видение пропадает, я просыпаюсь, забывая про взгляд снаружи, про то, как это — быть всем миром разом, и про смерчики.