Но ещё успеваю вспомнить о Вальке, и вдруг острое чувство сожаления возвращает мне способность мыслить. Я снова Костик, но снова мучительно расползаюсь, сознание гаснет, как у человека, которому страшно хочется спать. Ааааа! Ну его всё.

«А жаль, — думаю я, засыпая. — Вот бы всем это рассказать. Показать. Как это всё выглядит снаружи».

И вдруг очутился в какой-то комнате сидящим за столом, накрытом белой скатертью. На столе был только гранёный стакан, наполненный водой. Был день, на белой скатерти виднелась тень стакана, сероватые линии и чуть дрожащие белые пятна. Рядом на стуле я увидел свою мать.

— Да, Костя, — сказала она.

Наверное, я должен был испугаться. Но знаете, трудно чувствовать испуг, когда ты только что был всей вселенной с невыразимым числом рождений и смертей, а главное — с уравнением всех причин и следствий, написанном на языке, который ты только что понял.

Возникла только одна мысль: я могу. Если солнце может осветить стакан с водой, то и я могу сделать, что хочу. Потому что я тоже солнце, и стакан, и свет, и сама возможность. Я часть этого всего — так есть ли разница между мной и всем-всем остальным? Могу вернуться в своё тело, могу начать жить. Могу показать всем — хотя бы краешком, хотя бы намёком, как весь мир выглядит отсюда — снаружи.

Я вновь был в яме, стоя у своего бедного тела. Я был лунным светом, который светил в яму. Я был паучком, который ползёт по корявой стене ямы наверх — к лунному свету и к Луне, которая тоже всё ещё была мной.

Я посмотрел на свою скрюченную фигуру и понял, что будет дальше: я выберусь, выкарабкаюсь и выживу. Буду, как одержимый, строить машины, которые смогут летать так высоко, как никто ещё не летал. Из них будет видно нашу Землю — не просто с высоты, а извне.