— Ладно, Петрович, позвоню Курманову, — снисходительно сказал Дорохов.
Майору Курманову Дорохов позвонил не сразу. Сбросил с себя китель, галстук, выпил из-под крана холодной воды и долго ходил из угла в угол, но телефонную трубку не брал, оправдывая это тем, что едва ли Курманов успел вернуться со спортивной площадки.
Кто-кто, а Курманов из всех летчиков останется в памяти Дорохова горящим костром. Торные дороги ему пресны, а жесткие рамки правил тесны, как небо в грозу. Тут все очевидно; заденет, бывало, Дорохов кого из летчиков — Курманов стеной встанет: «Вот мы пилоту твердим: это нельзя, то нельзя, а интересно, что говорили штабс-капитану Нестерову, когда он сотворил «мертвую петлю», что пророчили Арцеулову, который сам ввел машину в штопор и укротил его? А Чкалову… Да вот хотя бы комдиву нашему генералу Караваеву. Взял да и сел на грунт. А что теперь? А теперь все садимся. Выходит, что сегодня нельзя — завтра можно…»
Только Дорохов не мог понять: почему этот напористый, жадный до самых рискованных полетов Курманов ни за что ни про что упускает погожий день, на земле прозябает? Да это же хуже иного ЧП.
Дорохов уже отправил контейнеры с домашними вещами, отвез семью, чтобы ребята успели к занятиям в школе. Со дня на день собирался уехать и сам, теперь уже на постоянное местожительство. Однополчанам он признавался: «Летал — черт был не брат, а теперь мурашки по спине от одних только слов «постоянное местожительство».
Отъезд свой Дорохов под разными предлогами оттягивал. Не укладывалось в голове: ну как это он распрощается навсегда с родным полком, с Майковкой и вообще с авиацией, которой преданно служил о самой войны? Что поделаешь — психологический барьер, о котором никогда даже и не подозревал.