Курманов ругал себя, что не смог отказаться. Теперь, хочешь не хочешь, иди, исповедуйся Деду. И так уж надоело слышать: «При Дорохове полк гремел, а что стало…» Да и поймет ли его Дед? Но он все же пришел.

— Чего хмурый, Григорий Васильевич? Ну прямо туча тучей, — сказал Дорохов, здороваясь с ним.

— Нахмуришься, — протяжно ответил Курманов и сделал длинную паузу: ни о чем не хотел говорить. Но приветливый тон Дорохова, ждущее выражение его лица вызвали у Курманова доверчивое к нему расположение, и, поколебавшись, он продолжал разговор так, будто они его вели давно: — Знаете, чем все обернулось? Во всех смертных грехах обвинили капитана Лекомцева. Иные, толком не разобравшись, катят на него бочку. А у Лекомцева — звено, как он будет летчикам в глаза смотреть?

Дорохов о летном происшествии знал. Капитан Лекомцев катапультировался за день до его отъезда в госпиталь. Но его волновало другое: почему не летает полк? Готовясь вести разговор именно об этом, он сочувственно произнес:

— А чего горячку пороть — разберутся.

— Да уже разобрались, — с холодной упрямостью продолжал Курманов. — Лекомцеву ярлык повесили: «недоученность», Курманову (так он и сказал о себе — в третьем лице) — «неполное служебное соответствие». — Вздохнул и с горькой иронией добавил: — Все как полагается, просто и, я бы сказал, буднично, Курмаловская прямота Дорохову не в новинку. А тут, видать, и самолюбие основательно задето. Теперь его не сдержишь. Но не за этим же он его позвал, чтобы случай с Лекомцевым пережевывать.

— Вот видишь, не хотел я ворошить это злополучное ЧП, а ты сам напрашиваешься, — дружелюбно сказал Дорохов, уже согласный выслушать Курманова.

Грустная улыбка шевельнулась на губах Курманова. Ему самому надоело объясняться. Но сочувственный тон Дорохова смягчил душу: а вдруг Дед поймет его? Должен же кто-то его понять. Да если уж начал… А коли так, хоть и невеселая песня, а доводи до конца.