Узкий корпус катера болтался на волне, несмотря на то, что прибавился вес еще одного человека.

– Остойчивый, а? – сказал мальчик. – Поплывет и на лужайке в утренней росе. Носится по волнам, как бумажный кораблик.

– Да ну?

– Точно! А знаете почему?

Богарт так и не узнал, почему, – он старался как-нибудь усесться. На катере не было ни поперечных банок, ни сидений, если не считать длинного, плотного цилиндрического выступа, который шел по борту до кормы. Ронни, пятясь, вылез из своего укрытия. Он сел за руль и пригнулся к доске с приборами. Но, даже оглянувшись через плечо, он не произнес ни слова. Лицо его, перемазанное машинным маслом, выражало вопрос. А в глазах у мальчика появилось отсутствующее выражение.

– Порядок, – сказал он, глядя на нос, куда ушел один из матросов. – Готовы там впереди?

– Так точно, сэр, – ответил матрос.

Другой матрос стоял у кормы.

– Готовы на корме?

– Так точно, сэр.

– Отдать концы!

Катер, урча, отошел; вода вскипела у него под кормой, мальчик поглядел на Богарта.

– Дурацкие фокусы! Стараемся, чтобы все было по форме. Не знаешь, когда это дурацкое начальство… – Выражение лица у него снова переменилось и стало озабоченным, сочувствующим. – Послушайте. А вам не будет холодно? Мне ведь и в голову не пришло запастись чем-нибудь…

– Не беспокойтесь, – сказал Богарт. Но тот уже снимал дождевик. – Ни в коем случае! Ни за что не возьму.

– А вы мне скажете, когда вам станет холодно?

– Скажу. – Он поглядел на цилиндр, на котором сидел. Это был, в сущности говоря, полуцилиндр, нечто вроде котла на кухне у какого-нибудь Гаргантюа; он был разрезан вдоль на две половинки и привинчен болтами ко дну. Длиной он был двадцать футов и толщиной более двух футов. Верхушка его шла вровень с планширом, а между ним и бортами еще оставалось место, где человек мог поставить ногу.