– Мы вышли в открытое море, правда? – спросил он негромко.

– Да. Возьмите плащ, прошу вас!

– Спасибо, не надо. Мне и так хорошо. Ведь мы ненадолго?

– Нет. Скоро повернем. Тогда будет чуть потише.

– Ну да. Когда повернем, будет совсем хорошо.

И они повернули. Катер пошел ровнее. Вернее говоря, он теперь уже больше не ударялся, вздрагивая всем корпусом, о валы. Волны теперь катились под ним, и он несся, все ускоряя ход, в головокружительном порыве, заваливаясь то на один борт, то на другой, всякий раз словно падая в пустоту, отчего замирало сердце. Катер мчался, а Богарт глядел на корму с той же затаенной опаской, что и там, на пристани.

– Мы идем на восток, – сказал он.

– С маленькой поправкой на север, – уточнил мальчик. – Теперь он идет лучше, правда?

– Да, лучше, – сказал Богарт. Позади на фоне кипящего кильватера уже ничего не было видно, кроме моря да хрупкого, как игла, росчерка пулеметного дула и двух пригнувшихся на корме матросов. – Да. Теперь стало легче. – Потом он сказал: – И далеко нам идти?

Мальчик приблизил к нему лицо почти вплотную. Голос у него был счастливый, доверчивый, гордый, хотя и чуточку приглушенный.

– Сегодня парадом командует Ронни. Он сам все придумал. Конечно, и я бы мог до этого додуматься. В знак благодарности, и так далее. Но он старше, понимаете? Быстрее соображает. Вежливость, noblesse oblige[

– Что? – спросил Богарт. Ему вдруг почудилось, что его тело рванулось вперед, хотя оно было неподвижно. – В Киль? На этом?

– Ну да! Это Ронни придумал. Ух, какой он молодец, только немножко зануда. Говорит: в Зеебрюгге вам совсем не интересно. А для вас стоит поднатужиться. Подумайте только, Берлин! Так и сказал: «Черт побери! Берлин».

– Послушайте, – сказал Богарт. Он повернулся к мальчику и спросил очень серьезно: – Для чего этот катер?

– Что значит, для чего?

– Какое у него назначение? – И, заранее предвидя ответ, показал на цилиндр. – Что тут? Торпеда?