Сказав эти слова, Леня повернулся и пошел. Мы — следом, и весь день таскали ящики. Мичман был тише воды ниже травы. Так продолжалось несколько дней, пока он не оправился от потери. Как только пришел в себя, сразу же и припомнил нам и рыбу, и лодку, и сети. Стал донимать нас приказами, браковать все, что мы сделаем. Назревал конфликт. Он мог бы кончиться обычным мордобоем, если бы не Кедубец.
— Нет, — сказал Леня, — так дело не пойдет. Надо что-то придумать.
— Бойкот?
— Чепе?
— Фи! Есть более тонкий выход. У нас открылись старые раны. Они нас беспокоят, мы — больны.
— А юнга? — спросил кто-то.
— Юноша, вы разве из железа? — посмотрел на меня Леня.
Я не понял его.
— Костя!
Кедубец повернулся к Судакову.
— Костя, сделайте юнге болезнь.
Весь вечер я сидел в кубрике, колотил ложкой себя по руке. Потом лег спать. Когда встал, рука моя распухла так, что я перетрусил — уж не переборщил ли? Сказал мичману, что работать не могу, что накануне отдавил руку ящиком.
В тот день мы все заболели. Мичман звонил в экипаж. К нам приехал доктор и тот майор. Врач лечил, майор ругался. Вскоре поправились, снова могли таскать ящики. Но главного достигли. Не зря притворялись. Из мичмана вышел пар, он приутих.
Письмо
По вечерам Костя играл на гитаре.
Кто чем был занят по вечерам. Пел песни Костя, кто-то стирал белье, кто-то латал робу…
Я слушал Костю. Рядом сидели Леня, Миша, другие ребята.
Знал я эту песню. Ее любил друг дяди Паши Сокола Коля Федосеев. Вернется, бывало, с задания, возьмет гитару, и… «Когда море горит бирюзою…» Постоянно он ее пел. Всегда собирались вокруг солдаты, слушали.