Нина оглянулась. В скользящем, неверном свете пути перебегали одинокие черные фигурки. Спешили в поле, подальше от взрывов, от проклятого эшелона.

Нина размахивала автоматом, звала:

— Сюда! Сюда!

Кое-кто заметил, устремился на зов.

Нина побежала.

«Уйдем! — стучало в голове. — Уйдем!..»

Беглянки удалялись от станции. Бежали. Шли. Бежали. Пересекли пустынную асфальтовую дорогу. Перебрались через вонючий ручей. Попали на стерню. Спустились в овраг. Выбрались в поле. Вязли. Падали. Поднимались. Шли. Вломились в неубранную кукурузу…

Нина почти ложилась на тугие, толстые стебли. Разводила их руками, цеплялась за них, но больше она не могла, не могла… Ноги подкосились. Нина ничком упала на влажную землю. Рядом рухнул еще кто-то. Потом еще и еще…

Голос Елены прошелестел:

— Не можно…

Нина с трудом набрала в грудь воздуха. Он разрывал легкие.

— Лечь!.. Всем — лечь!..

Щека ее прижалась к земле, прохладной и мягкой, как чья-то полузабытая ладонь. Запах земли тоже был знакомый — грустный, чуть горчащий запах увядания и приволья. Так пахла по осени донецкая степь. Нина всегда помнила: она не увидит ни родной степи, ни родного домика на окраине Макеевки. Никогда не увидит ни отца, ни мамы, ни младшего братишки Вальки. Никогда. Даже если останется в живых. Потому что для своих она давно мертва. Хуже, чем мертва… Но теперь неважно было, увидит или не увидит она степь и родной дом. Важно было совсем другое…

— Мама! — сказала Нина земле. — Мама!..

2

Удар о землю получился неожиданно мягким. Ноги по щиколотку ушли в рыхлую пашню. Бунцев откинулся на спину, уперся. Погасил парашют.

В предутреннем сумраке у пашни, казалось, не было ни конца, ни края. Пашня и холодная осенняя сутемь сливались. Только на западе сквозь серое ничто уверенно проступал, то бледнея, то сгущаясь, живой свет зарева.